***

С себя снимая тряпки – слой за слоем,

встречая женщин первобытным воем,

все штуки и добавки отвинтив,

не пользуясь словами как заслоном,

я окажусь не то, что б голым гоем,

не розовым, не грязным, не зеленым,

а просто скучным, как инфинитив.

Напудрившись, надев, обув, напялив

(пусть галстук будет кремов или палев),

и хренов бред в анкете написав,

себе добавив баллов, пунктов, знаков,

с подругой о высоком покалякав,

я получусь правее, чем Иаков,

первее, чем Исав.

Я видел сумасшедшую, она

всем говорила, что ее страна

сдана властями инопланетянам,

и стол в саду под молодым платаном

накрыла чем-то красным, полотняным.

Никто не возражал, что это бред,

а принялись за праздничный обед

и налегли на кольца заварные

и думали не о шизофрении,

а о десерте, супе и гарнире,

о том, что их отменно накормили,

что очень неудобный табурет.

Я видел сумасшедшую, при ней

имелся целый батальон парней,

наверное с Нептуна и Плутона,

планеты эти в небесах висят...

Тут впору процитировать Платона,

но я не помню никаких цитат.

Она молилась, но не «дай нам днесь»,

а как-то странно, словно это смесь

английского и лунного жаргона,

короче, совершенно по-другому

и чувствовала, что чужая здесь,

и не в своей летающей тарелке,

для лазера скупала батарейки...

Под платье незаметно к ней залезь –

на крыльях сзади у нее короста!

Она была космического роста...

Никто! Никто не раскусил змею!

Я сумасшедших сразу узнаю.

У нас на Марсе с этим очень просто.

ЭНИГМА

Тот, кто, желая изменить сюжет,

в оранжевый садится Easyjet,

чья жизнь, как мёд,

кто никогда не ел гнилой ботвы,

и не сбегал в Израиль от братвы –

тот не поймет!

И тот, кто голодал и не летал,

кто (подтверждая Марксов «Капитал»)

был необут.

Перед любым тянувшийся во фрунт,

тот, чья диета – это лиха фунт

и соли пуд –

хотя б и был он мудрым, как змея,

он ничего,

не разберёт: ведь это жизнь моя,

а не его.

ЗОЛУШКА

Идиотка, давалка, плясалка

повзрослела и стала русалка.

Ото всех уплыла и косу заплела.

А у нас тут ни шатко, ни валко.

Возраст все уплотнил и кристаллизовал,

и при виде ее каждый – рот разевал,

принц за нею спустился в вонючий подвал,

он спустился по лестнице хлипкой,

он ее разувал, он ее раздевал,

а потом называл ее «рыбкой».

А у нас тут озера покрытые льдом,

пьяный гул голосов и бардак, и дурдом...

Всё забыла она, все забыла.

Уплыла за пятьсот часовых поясов

и плевала на стрелку напольных весов,

а двенадцать часов, а двенадцать часов

всё не било, не било, не било.

***

Если бы в тех местах жизнь моя протекла,

и в тех кустах отложенная икра,

спрыснутая молокой, дала жизнь черноволосой и черноокой,

то есть, если б она в Мексике родилась,

хотела бы в Даллас, носила бы «Адидас» –

то сейчас от меня не была бы такой далекой.

Если бы в том районе, где бизнес мелкий

заставляют крутиться белкой,

я бы жил и зимой согревался грелкой,          

и ценил бы тепло, то даже потом, старея,

не представлял себе, чтО это – батарея.

Если бы жил в том городе – был бы прямой резон,

разбираться в том, что слышится справа, слева,

а сейчас я понимаю лишь «corazón»,

и то – когда произносит дева.

Там, где ценят сладости и жиры, наряды из мишуры,

где девушки бывают добрыми (от жары),

где автобусы рЕдки, как в Каспии осетры,

было бы у меня две или три сестры,

а если бы предки из спальни не вылезали,

то еще пять братьев, ворующих на вокзале.

В той стране, где хотя бы весь день остри,

люди глядят угрюмо, где голубой напиток

делает так, что они не хотят из трюма,

не хотят на свет, не хотят изюма,

и всегда знобит их – дураков набитых.         

***

Художник сразу перешел на «ты»

и заявил, что нету красоты,

а есть лишь краски, кисти и зарплата:

рабочим – двести пятьдесят на брата,

и он готов изобразить цветы,

пернатых из тропических лесов,

кузнечиков и деревце граната,

и чтоб по лесу прыгала менада

одетая, а можно без трусов

(и без менады, если вдруг не надо).

Заказчик понял и налил стакан,

решил, что надо. Выпил честь по чести,

сказал, что он готов, но лишь за двести.

И так был разукрашен Ватикан.

НА ЗАПАДЕ

подражание

На западе, где облак заалел,

где столько книжек выпустил ЛЛ,

вещей ненужных продается прорва.

На флагах там написано ЛОГЛО,

что значит не «люголь» и не «легло»,

а просто перевернутое «VOLVO».

Громадное количество людей.

Читатель, вникни и похолодей!

Там было двадцать, даже тридцать тысяч.

Я думаю, сермяжный русский люд

при виде, как голланцы пиво пьют,

их захотел бы поприжать и высечь.

Загажены каналов берега,

там леди надрывается: «Га-га!»

Там джентльмена крепко в рожу бьет

простой народ, а не наоборот...

Так можно километры сочинять,

поэтому не буду начинать.

КЛЯТВА ГИППОКРАТА

Надолго отключали воду. Вишневый сад рубил топор.

Отцы твердили про свободу. Они дожили до сих пор.

Пеленки. Гербер. Вилли Вонка. Таежный волк кормил волчат.

Вела корова коровенка. Бык охранял своих бычат.

Трепало било и ломало. Ползли. Бежали босиком.

На свете страшного немало. С плохим английским языком,

с необходимым аттестатом, чтоб быть, как минимум, десятым...

Рой Апполонов Бельведерских, Венер прекрасных Медицийских,

веселых, молодых и дерзких, в халатах белых медицинских.

Пошли блондинки и блондины к преподавателям латыни,

готовы иглами колоть и резать скальпелями плоть.

Смеются. Дергают плечами. На лбу у каждого печать.

Они решили стать врачами. Чтоб много-много получать.

***

Бар. Фигура. Блузка из бутика.

Волосы... Сразу включается ОТК,

проверяет половинки лимона под трикотажем,

и кто-то внутри решает: знакомиться с персонажем,

или следить, как защитники Спартака

гоняются за мячом,

не думая ни о чем.

***

Любую можно сломать. Любая

галиматья годится.

Любая ведётся на краснобая,

и ей не спится.

Тем более – если вылитый Че Гевара.

Тем более если мать ей не втолковала.

Два часа до вылета. Даже за два часа

ей начинают мерещиться небеса.

Надо, чтоб было напористо и узористо,

и тогда – для любого климата или возраста.

Где предел, граница, конец, лимит?

Суламит, Лилит к нему голову наклонИт.

Обнимает фарфоровую и ломкую

вооруженный фомкою.